Действительно, выведенный писателем герой – это особый тип в нашей литературе, причем с весьма скудной родословной: Собакевич, Угрюм-Бурчеев, Самоглотов – вот, пожалуй, и все. Скажу определенней – это совершенно новый тип героя, порожденный российской спецификой именно наших дней: утратой веры в институты господствующей идеологии во всех слоях общества.
Не стану утверждать, что фигура «властителя дум» вовлеченных в политическое брожение масс занимает в «Апофегее» доминирующее положение. Тем не менее именно к ней сходится спектр раздумий автора-повествователя о судьбе России в переломные 80-90-е годы XX века. Как, вероятно, догадался знакомый с этой повестью читатель, речь пойдет о БМП – главном носителе идеи апофегизма в художественных мирах поляковской прозы. Большой словарь русского жаргона определяет суть этой идеи следующим образом: полное равнодушие к окружающему, высокомерное отношение к бытовым и социальным проблемам.
Собственно, в поисках ответа на эти вопросы и вырисовывается творческий лик Полякова, впервые с отчетливостью проявившийся в повестях «Сто дней до приказа» (1979-1980), «ЧП районного масштаба» (1981-1984), «Работа над ошибками» (1985-1986), «Апофегей» (1988-1989), где произошло шоковое для тех лет открытие табуированных сфер (армии, комсомола, школы, партии) со знаковыми для них фигурами: от рядового (Купряшин, Елин из «Ста дней до приказа») до руководящего работника (Шумилин в «ЧП», БМП и Чистяков в «Апофегее»).
Разрыв между словом и делом, мифом и логосом, русскостью и советскостью зафиксирован в художественных мирах Полякова с беспощадностью, пожалуй, самых главных вопросов наступившего столетия. Что такое советская цивилизация? Каковы причины ее распада? И что за ней – великой советской империей – вырождение или возрождение нации, выстрадавшей право на достойную жизнь в восстанавливающей державный статус России?
Впрочем, отход от традиции при одновременном следовании ей и составляет парадокс новейшей русской прозы на гребне межстолетья: ее дерзкую попытку сказать свое незаемное слово – не играя со «старыми» формами в духе постмодернистской усталости (…от всего), но преломляя высокий канон о новую реальность, безмерно раздвигающую свои границы и наши представления о ней.
Возможно, поэтому (по сравнению, скажем, с Павлом Крусановым или Юрием Козловым) он, показываясь читателю в любых ракурсах – от неомодернизма до постмодернизма (и даже на грани китча), – остается по преимуществу реалистом, хотя и не в традиционном смысле слова.
«Коммунизм целиком принимает от капиталистической цивилизации… гипермашинизм и техницизм и создает настоящую религию машины, которой поклоняется как тотему», – написал как-то Николай Бердяев в своей работе «Человек и машина». Это важно помнить, анализируя современную прозу. При уже обозначившемся сходстве и различии писателей «новой волны» – таких, как Алексей Варламов, Вера Галактионова, Вячеслав Дегтев, Борис Евсеев, Александр Иванов, Юрий Козлов, Захар Прилепин, Евгений Шишкин и другие, – стиль мышления Юрия Полякова (удивительный сплав лиризма, иронии и трагизма!) выделяется большей социальной зоркостью, большей заземленностью на реальной проблематике.
Время и временщики в мирах Юрия Полякова
Комментариев нет:
Отправить комментарий